Можно вспомнить нескольких университетских преподавателей, которые сыграли важную роль в моей жизни. В первую очередь это Алексей Хохлов — я был одним из первых его учеников. Когда я учился на физфаке МГУ, я пришел на втором курсе на кафедру квантовой теории, чтобы поинтересоваться, что вообще есть интересного в теоретической физике, чем можно заниматься на стыке биологии, физики и математики. И мне назвали два имени: Александр Михайлов и Алексей Хохлов. Саша Михайлов занимался синергетикой, а Алеша — физикой полимеров. Меня очень заинтересовала синергетика, и слово было красивое, но я перепутал фамилии и пришел к Хохлову. И ни разу не пожалел об этом.
Хохлов занимался и занимается физикой полимеров. Он был учеником Ильи Михайловича Лифшица, замечательного физика-теоретика Харьковской школы, 100-летний юбилей которого мы отметили в январе 2017 года.
Алексею Хохлову был около 30 лет, он активно и внимательно работал с учениками, я был на третьем-четвертом курсе, мне было все интересно, поэтому научная работа шла достаточно живо, я чувствовал недостаток образования и учился по мере решения научных задач. За свою дипломную работу я получил золотую медаль Министерства образования СССР, но у меня была тройка по политэкономии социализма, и, вообще говоря, в смысле учебы я был не самый лучший, и в аспирантуру меня не взяли.
В результате я попал к Александру Гросбергу, который работал в Институте химической физики им. Н. Н. Семенова, тоже ученику И. М. Лифшица. До сих пор, размышляя о новой задаче и возможных подходах к ее решению, я спрашиваю себя: «А как бы поступил Шура Гросберг?» И если я сам себе отвечаю: «Он не смог бы ее решить», то бросаю задачу — не всегда, правда. Сейчас в основном общение происходит по e-mail, но я всегда рад услышать его ироничное и иногда парадоксальное суждение о задаче, ситуации, человеке...
Большое влияние на меня оказал и Яков Григорьевич Синай. Я ходил к нему на семинары на мехмат, поскольку меня интересовали вопросы теории вероятности, связанные со случайными блужданиями, неупорядоченными системами и теорией узлов, — это некая пограничная область статистической физики и топологии. Синай был сотрудником Института теоретической физики им. Л. Д. Ландау. На семинаре в Институте физических проблем я рассказывал о случайных блужданиях с зацеплениями, Дима Хмельницкий кричал на меня, я пытался отбиваться, в результате после семинара мы познакомились с Синаем, и через некоторое время он предложил мне перейти работать в Институт им. Ландау, где я проработал примерно с 1990-го по 2006 год.

Наверное, если сформулировать в одном слове, в чем моя наиболее сильная сторона, я бы сказал, что в каком-то смысле я переводчик: я знаю кое-что в разделе физики, который относится к теории сложных систем, интересуюсь вопросами, выходящими за рамки моих непосредственных интересов, и, возможно, чувствую некоторые современные тенденции. При этом я также имею представление о том, что происходит в современной математике, в частности в низкоразмерной топологии и теории графов, а также слежу за новыми результатами в геномике, связанными с укладкой ДНК. В результате такого «перекрестного опыления» иногда возникает синтетическое понимание.
Математику на физфаке МГУ в мое время преподавали плохо, то есть с формальной точки зрения ее преподавали грамотно и серьезно, но математика жила своей жизнью и была оторвана от физики. Для меня примером замечательного математического учебника был и остается учебник «Математические методы физики» Мэтьюза и Уокера с прекрасным балансом качественных и строгих рассуждений. Мне всегда казалось (и кажется сейчас), что и для математика, и для физика важно чувственное восприятие задачи, предмета исследования. Один мой близкий приятель говорит, что, пока он не проанализирует все асимптотики полученного математического решения физической задачи, он не понимает физики, а другой говорит: «Мы с тобой в таком возрасте, что некогда выводить формулы — надо медитировать и писать ответ, как Рамануджан». Думаю, что правы оба.
Из взгляда на объект исследования с разных точек зрения может родиться синтетическое понимание: вы смотрите на один и тот же объект глазами физика, математика и биолога. И если все это происходит в одном лице, то может родиться некоторое новое качество.
Тем не менее у меня нет однозначного ответа на вопрос, как относиться к междисциплинарности. Довольно часто, как я говорил, это дает новые результаты, но так бывает не всегда. Свежий взгляд — это на самом деле не всегда хорошо. Иногда неофиты тратят время, не зная, что что-то уже открыто в той области, которая их вдруг стала интересовать, и переоткрывают с пеной у рта уже известные вещи. Но все же чаще междисциплинарность вносит какую-то изюминку, которая вдруг дает новый толчок уже хорошо известной области. Наука становится все более междисциплинарной, и это позитивная тенденция, но нужно быть осторожным, потому что на этом фоне возникает также и много непрофессиональных работ.

Вообще говоря, математиков или физиков-универсалов сейчас практически нет, к сожалению. Сейчас происходит сильная специализация, и те, кто занимается наукой, подразделяются в грубом приближении на тех, кто знает «все ни о чем», и тех, кто знает «ничего обо всем». В каком-то смысле это парафраз того, что говорили Ильф и Петров: можно бороться за чистоту (думая о глобальном устройстве мира), а можно подметать (решая какую-то конкретную задачу). Важно найти золотую середину. То, что сейчас происходит со специализацией, напоминает притчу о Вавилонской башне: люди в пределах одной области перестали понимать друг друга. В университетах, в силу специфики именно университетского образования и необходимости преподавать, такая специализация распространена меньше, чем в научно-исследовательских организациях, потому что, как правило, преподавание обязывает слышать другого.

У меня есть ощущение, что в России слой людей, занимающихся настоящей наукой, слой интеллектуалов существует в виде «сверхтекучей компоненты» с очень узким слоем проникновения внутрь общества. Это касается не только Москвы. В России и сейчас есть первоклассные специалисты мирового уровня, которые имеют свои школы. Это, как правило, люди среднего возраста, но есть и молодые. Они работают в тех центрах, о которых мы все знаем: «Стекловке», Физтехе, «Вышке», МГУ, НГУ, Институте им. Ландау, ИППИ, теперь и в Сколтехе тоже. Но, увы, этот слой не проникает внутрь, в общество, он как бы существует сам по себе.
В отличие от России, во Франции есть проникновение топовой науки «вглубь». Там передовая наука интегрирована в основную массу общества. Собственно, в этом и заключается принципиальное различие науки в России и во Франции. Что касается качества, то везде есть свои сильные и слабые специалисты. Во Франции, например, есть совершенно замечательная школа по теории неупорядоченных систем, алгебраической геометрии, теории чисел. Марк Мезард, один из лидеров школы по неупорядоченным системам и статистической физике, относительно недавно стал директором ENS (Ecole Normale Superiere), ведущего учебного центра Франции.

Роль математики в мире меняется, и меняется в противоположных направлениях. Если вы возьмете Physical Review Letters, главный журнал физиков, то заметите, что, к сожалению, он все больше и больше начинает напоминать если не «Веселые картинки», то что-то уже двигающееся в этом направлении. Людям, в том числе и специалистам, скармливают такое количество информации, что нужны картинки, для того чтобы люди сумели уловить основную мысль, и часто в результате трудно понять, насколько глубока работа и насколько автор понимает сам то, что он предлагает читателю. Статьи становятся более, я бы сказал, поверхностные. Сейчас во многих выпусках Physical Review Letters можно найти статьи без формул. Раньше такое сложно было представить. В результате возникает «клиповое восприятие» работ.
Если говорить о математике, то мне кажется, что на настоящий день существует гораздо больше методов, чем задач, которые можно ими решить. Возникает вопрос: новый метод решения известной задачи — это новое знание или нет? Физик, наверное, сказал бы, что нет, но мне кажется, что да. Возникают новые физические задачи, и физики вдруг вспоминают, что есть математические методы, которые можно использовать для их решения и которые долгое время лежали без движения. Скажем, в теории узлов был бум 25—30 лет назад, когда вдруг стало понятно, что теория интегрируемых имеет просто непосредственное отношение к алгебраической топологии. Появились работы Джонса, который получил премию Филдса за построение новых алгебраических инвариантов узлов и установление их связи с точно решаемыми моделями статистической физики. Потом тема показалась исчерпанной и перестала быть такой модной. И вдруг буквально лет пять назад произошел новый всплеск, потому что низкоразмерная алгебраическая топология проявилась с совершенно иной точки зрения, а именно: оказалось, что инварианты узлов связаны с непертурбативными эффектами в статистической физике и калибровочных теориях.
Возникновение и угасание интереса в какой-то области происходит волнообразно. Нельзя сказать, где и в какой момент какая именно область математики окажется снова востребованной. Относительно недавно в биологии возник интерес к задачам об экстремальной статистике. Представьте себе, что вы хотите сравнить две последовательности ДНК и нужно найти, каковы статистические свойства у самой длинной общей подпоследовательности. Иными словами, нужно понять, насколько две разные ДНК отличаются друг от друга, для того чтобы сказать, насколько далеко в эволюционном плане они разошлись. Оказалось, что статистические свойства самой длинной общей подпоследовательности имеют отношение к современной теории случайных матриц и к определению статистических свойств их старшего собственного значения. Так что, я думаю, мы еще окажемся свидетелями того, как те области математики, которые, казалось бы, сейчас не очень востребованы, вдруг заиграют в каком-то новом качестве.

Я не преподаю регулярным образом и вообще не люблю преподавать. Точнее, я люблю читать спецкурсы, но не люблю читать общие курсы, потому что мне становится скучно, а как только мне становится скучно, я начинаю это делать плохо. А заниматься со студентами, аспирантами я очень люблю и радуюсь возможности общаться с молодежью. Когда-то в Институте им. Ландау было такое негласное правило, что у сотрудника не может быть одновременно больше двух учеников: считалось, что с бо́льшим количеством учеников просто невозможно физически заниматься, уделяя каждому время и вникая в расчеты. Я считаю, что это очень правильно, потому что сейчас часто бывает, что у одного руководителя по десять учеников, а в результате не получается со всеми работать качественно.
Во Франции я работаю в CNRS (Centre National de la Recherche Scientifique) — это своеобразный аналог Российской академии наук. Это замечательная организация, которая дает возможность заниматься любимым делом — преподавать или заниматься только научными исследованиями. Самое замечательное, что такая форма работы дает право на ошибку. В результате чувствуешь себя свободным, поскольку зарплата не зависит напрямую от произведенного научного продукта. Как правило, сильные специалисты работают честно и очень много, хотя есть возможность находиться в этой системе, получать зарплату, при этом писать одну статейку в год для отчета и проводить время, пася коз в Нормандии. Это издержки предоставленной свободы, и они довольно дорого обходятся Французскому государству. С другой стороны, работа в CNRS оплачивается не так хорошо, как в частной фирме.
Я не работал подолгу, но бывал в Америке. Американские специалисты пишут много и часто, поскольку от этого напрямую зависят гранты, наличие учеников и т. д. Мне этот стиль не очень близок, но я не могу сказать, что он порочен: в американском «питательном бульоне» появляется много блестящих работ. Если брать места, более близкие к России, то я бы сказал, что Италия, например, страдает от излишнего разгильдяйства, Германия — от формализма. Лично мне наилучшим образом подошла Франция. Это одна из немногих европейских стран, может быть, единственная, которая активно берет иностранцев на работу, предоставляя равные условия при прохождении конкурса.

Российской науки самой по себе нет — есть международная наука. И утверждать, что у России есть какой-то свой собственный путь, — это, мне кажется, просто глупо. Нужно ориентироваться именно на то, что мы умеем делать, и это развивать, чтобы быть среди первых. Допустим, я не умею петь. И что получится, если меня сейчас начнут учить? Вложат кучу денег, но ничему не научат, и всем будет плохо, в том числе и мне. А если меня еще немного подучить математике, то, может быть, будет толк. Поэтому в России, мне кажется, в первую очередь нужно развивать все, что не связано с прикладными исследованиями, поскольку прикладные исследования предполагают проникновение науки в тело общества, которого нет, как я говорил в самом начале.
Помимо собственно теоретической, математической физики и математики, в России достаточно активно развиваются биотехнологические исследования. В Московской области — за счет работы групп в Институте им. А. Н. Белозерского, ИППИ, в Сколтехе. Развивать надо именно то, что уже дало точки роста.
Среди новых трендов в науке можно выделить класс случайных процессов, который сейчас оказался переплетенным фактически со всей физикой. Оказалось, что Гауссово распределение — это не единственно возможное распределение, существующее в природе. Сначала математики, а потом и физики поняли, что существует не менее широкий класс физических систем, в которых принципиальную роль играет распределение экстремальных значений коррелированных величин (например, рост чернильного фронта на промокашке, опущенной в банку с чернилами). Это так называемое распределение Трейси — Видома, связанное с решением уравнения Пенлеве II.

У нас дети еще учатся в школе, и они, похоже, скорее гуманитарного склада. И мои попытки говорить что-то про физику и математику вызывают у них некоторое сочувствие. Что касается преподавания, то, например, во Франции с математикой ситуация лучше, чем с физикой, хотя уровень падает. Например, французский ребенок приходит домой и говорит: «Мама, ты знаешь, я боюсь деления». — «А умножения не боишься?» — «Нет, не боюсь, а деления боюсь». — «Почему так?» — «Потому что объяснили так, что я ничего не понял, и все это очень страшно». Мне кажется, что все можно объяснить, — нужно только найти ключ, найти подход, а французы этого не хотят, возможно, в силу въевшегося в подсознание бурбакизма. Мы пытаемся сейчас сделать сайт для детей, где компетентные физики и математики или, может, даже более продвинутые сверстники могли бы неформально отвечать на возникающие у подростков вопросы.
Во Франции, например, никто не пытается иллюстрировать, объяснять на простых объектах сложные принципы, которыми руководствуется живая природа. А физику, наоборот, объясняют в комиксах. Французский учебник физики, который соответствует 8—9-му классу, посвящен трем темам: Вселенной, электричеству и... здоровью. И как к этому относиться? Конечно, и во Франции понимают, что это ненормальная ситуация, и там есть энтузиасты и группы, с которыми мы пытаемся сотрудничать. Талантливые дети во всем будут талантливые, но ими нужно заниматься. Главная проблема — как работать не с теми, кто уже знает, что именно им интересно и чем они хотят заниматься в будущем, а с теми, кто еще ничего на этот счет для себя не решил, с детьми, у которых в сознании только формируется представление о том, что им будет интересно.
Как я говорил, на физфаке МГУ в мое время математику рассказывали так, что возникало некоторое отторжение. А ведь между тем физика без математики ничто, она должна быть пронизана математикой. Пока какой-то образ, возникший в мыслях, вы не сможете формально изложить и записать в виде формул, объяснив кому-то, этот образ не структурируется у вас в голове, и вы не поймете, что именно хотите сказать...

В детстве я одно время занимался фигурным катанием. В Париже я играю в теннис, а в Москве — в бадминтон. В общем, стараюсь заниматься спортом. У нас еще довольно маленькие дети, с которыми надо носиться, бегать, и поэтому приходится держать себя в форме.
Мне кажется, ученым, как и вообще всем людям, полезно смотреть на себя со стороны. Самое страшное — когда человек начинает к себе относиться серьезно. После этого можно ставить точку, уже ничего не сделать: будет скучно самому, будет скучно окружающим. К себе всегда нужно относиться иронично. Я не уверен, что наука накладывает какой-нибудь специальный отпечаток. Это зависит от какого-то внутреннего самоощущения. Может быть, самое важное — чтобы все время работала голова. Когда-то журналистка, беседуя с выдающимся боксером Мохаммедом Али, спросила его: «Что нужно сделать, чтобы стать таким великим боксером, как вы?», на что получила ответ: «Нужно делать хоть что-нибудь...» Нужно постоянно задавать себе вопросы, постоянно заставлять голову работать.

Интервью опубликовано 11 ноября 2016 года на интернет-портале POSTNAUKA.RU