Значительную часть своего времени я провожу в Берлине. Мое основное место работы — это институт Вейерштрасса. Во времена ГДР это был математический институт, аналог российского института Стеклова. После объединения Германии его перепрофилировали, теперь это прикладной научный институт. Он стал намного меньше — всего восемь лабораторий, я руковожу одной из них. Кроме этого, я профессор факультетов математики и экономики Гумбольдтского университета. В Москве мое базовое место — это Институт проблем передачи информации, где я руковожу сектором математических методов предсказательного моделирования. Если же перечислять все — я также профессор Сколтеха, Физтеха, НИУ ВШЭ и МГУ.
Я не думаю, что в России и Европе есть различие в понимании того, что такое наука и, в том числе, как она делается, как ею заниматься. Но есть существенная разница в формате и в том, как это организовано. И тут, к сожалению, российская наука довольно серьезно отстала в смысле инфраструктуры, в смысле перестройки на современный лад. Это можно объяснить на примере магазина. Вы заходите в любой магазин, например продуктовый, и смотрите на прилавок: разницу между российскими и западными товарами видно сразу. Но в чем эта разница? Ответ простой — в упаковке, как в способе подачи товара. Это утрировано, но тем не менее это важно в настоящее время. Западные товары выглядят превосходно. Это как раз тот аспект, который у нас долгое время очень сильно недооценивали.
Мало просто придумать что-то интересное в науке, это интересное еще нужно в определенном смысле уметь преподнести и подать. Западная наука сейчас очень сильно ориентирована в сторону полезности и востребованности. Это, может быть, одна из ключевых ее особенностей: люди не просто думают, что они будут делать, они сразу думают, как это будет обосновываться и подаваться, кто будет в этом заинтересован. Есть мотивация вашей деятельности и понимание, почему этим надо заниматься, почему это будет иметь практическое значение, сколько на это потратится времени и т. д. Как ни странно, западная наука гораздо более плановая, чем российская, особенно если сравнивать с той еще советской наукой, которую я застал, когда работал в Советском Союзе.
Есть и другая особенность, очень важная. Это вопрос инфраструктуры и академической среды. Для того чтобы заниматься наукой содержательно, нужна некая особенная научная академическая среда. Одиночкам всегда было сложно, а сейчас они практически исчезли. Чтобы заниматься современной наукой, нужно обязательно это делать в какой-то среде, где люди общаются. Это такой котел, в котором идеи варятся, перерабатываются и получается что-то новое. В одиночку это все не потянуть.
Требуется совмещение разных дисциплин, разных профилей, специализаций, для того чтобы решать современные сложные задачи. Такая концентрация была в Советском Союзе в 70—80-е годы. Сейчас с этим стало намного сложнее, поскольку активная работа большинства математических школ прервалась. Я считаю, в России сейчас частично, а в некоторых областях почти полностью, утрачена эта академическая среда, инфраструктура, в которой создаются новые кадры.
На Западе подобная среда всегда была и есть, хотя, конечно же, везде в разной степени. Есть топовые места — Париж, Берлин, Лондон, Цюрих или большие американские университеты, где концентрация научной мысли сравнима с мехматом МГУ в мои молодые годы. Это именно та проблема, на которую мы сейчас безусловно должны обратить внимание, если хотим поднимать российскую науку. Необходимо воссоздать научную, академическую инфраструктуру, чтобы молодые кадры могли в этой среде вариться, расти, доходить до уровня самостоятельной работы, до уровня современных математических исследований.

Наука без тесной смычки с образованием не имеет перспектив, особенно долгосрочных. Научную деятельность можно сравнивать с рекой, в которую все время кто-то входит и кто-то выходит. И без подпитки молодыми кадрами любой, даже самый сильный, научный центр очень быстро захиреет. Для того чтобы заниматься наукой, совершенно обязательно преподавать, рассказывать о том, что исследуешь сам, делиться научными результатами со студентами и аспирантами. Благодаря этому аспиранты приходят в науку и продолжают ее развивать. И преподавать надо самые свежие результаты, самые последние достижения.
Я считаю преподавание неотъемлемой частью занятий наукой. Этого может быть чуть больше, чуть меньше, но, безусловно, работа с молодыми будущими учеными, студентами, аспирантами — очень важный аспект научной работы, который нельзя недооценивать. Другое дело, что в России, если человек преподает в университете, то у него такая педагогическая нагрузка, что мало не покажется, и на научную деятельность уже не остается никаких сил. Тут остро стоит вопрос дозировки. Скажем, регулярный профессор университета в Германии получает половину денег за преподавание, другую половину за научную работу, и в соответствии с этим разбивается его рабочее время. А у нас чаще всего платят только за преподавание, а научная работа — это как хобби. Это как раз то, что, безусловно, необходимо менять.
Изменение, произошедшее в университетской системе, довольно серьезное. В первую очередь это связано с тем, что у студентов появилось гораздо больше опций, от них требуется намного больше активности и самостоятельности. Когда мы учились, в университете был определенный набор курсов, все просто ходили с одного на другой, и выбора практически никакого не было. Прослушать все эти курсы, сдать все экзамены, написать курсовую работу, диплом — и ты специалист. А сейчас у студентов появилось гигантское количество возможностей. Например, если ты учишься в бакалавриате — есть курсы обязательные и есть курсы по выбору. Можно выбирать специализации, можно выбирать курсы. А при переходе из бакалавриата в магистратуру можно даже менять вузы, можно менять страну, где желаешь учиться, можно менять специализацию. Возможно даже получить две разные магистерские степени в разных вузах, разных странах. Но это палка о двух концах, поскольку требует от студента определенной активности и, я бы сказал, решительности, — для того чтобы выбрать именно то, что он хочет. В наши годы такой вариативности не было. Я думаю, это и есть очень важное отличие, которое появилось в последние годы.
Что касается науки, то тут нужно понимать очень важный аспект, особенно сейчас, поскольку у студентов появилась такая вариативность: если не показать потенциально талантливому студенту возможность ярко выраженной академической перспективы, академической карьеры, то он двинется совсем в другом направлении.
Это то, с чем я столкнулся, когда приехал в Россию пять лет назад. На уровне второго-третьего курса очень много сильных, хороших студентов. А если искать их на пятом-шестом курсах, уже на уровне магистратуры, то поздно, их там уже практически нет. Способные студенты разбегаются кто куда и начинают заниматься чем угодно, только не наукой.
Они потеряны для науки, потому что, условно говоря, все хотят кушать, зарабатывать деньги, все хотят получить хорошую работу. И надо понимать: чтобы серьезно заниматься наукой, необходимо инвестировать колоссальное количество усилий, нужно постоянно образовываться. И при этом непонятно, какой будет исход, удастся ли получить интересные результаты и какие перспективы академической карьеры их ожидают. И очень важно, чтобы в России появилась эта реальная и конкретная академическая перспектива для молодых талантливых студентов. Чтобы они понимали, что они могут пройти через бакалавриат, магистратуру, аспирантуру, затем получить работу либо в университете, либо в академическом институте, и это будет и интересно, и адекватно оплачиваемо. Чтобы не получалось так, что люди занимаются наукой в свободное от работы время.

И Высшая школа экономики, и Сколтех — это все сравнительно молодые университеты, которые в свою концепцию заложили этот пункт: создать для ученых возможность содержательно заниматься наукой, поощрять занятия Наукой с большой буквы. И важным моментом является то, что такая деятельность будет адекватно оплачиваться. Для студентов этих вузов, безусловно, открываются очень хорошие перспективы. Либо это будет научная деятельность, либо работа в плане инноваций в каких-то наукоемких фирмах и учреждениях, где их научные знания будут востребованы. Другими словами, они получат специализацию, которая позволит им содержательно заниматься научной или инновационной деятельностью на высоком профессиональном уровне. Да, какие-то шаги в этом направлении в российской науке делаются, но этого пока недостаточно.
Пока что в России совсем мало вузов, где такого рода попытки делаются: привлечь серьезных ученых (в том числе с Запада), предложить им адекватные места работы именно для того, чтобы построить здесь, на месте, аналоги серьезных научных школ. Говоря о воссоздании академической среды и академической инфраструктуры, надо понимать, что это процесс длительный. Я заметил, что в России есть такая особенность менталитета, которую я называю «скатерть-самобранка». Во многих русских сказках есть такой образ: раскрыть волшебную скатерть — и стол накрыт. Или, например, повелел! — и назавтра к утру стоит дворец. В других странах, в других культурах нет таких сказок, в которых герой 30 лет на печи лежит, а потом встал и всех раскидал. Продолжение этой традиции — потемкинские деревни, когда надо что-то срочно сделать и вчера ничего еще не было, но необходимо, чтобы завтра появилось. Просто взяли и нарисовали. И вот это серьезная проблема. Да, у нас готовы вкладывать деньги в том числе и в науку, но чтоб результат завтра, в крайнем случае послезавтра. Например, в программу грантов уже вложены и вкладываются большие деньги, но при этом результат должен быть через условные три года. Но за три года не воссоздать академическую среду. Это процесс, который занимает гораздо больше времени. Если я хочу создать рабочую группу, то должен найти хороших ребят, студентов вторых-третьих курсов. Потом их надо провести через бакалавриат, через магистратуру, аспирантуру. И вот тогда будут кадры. Но если посчитать, то это выходит 8—10 лет. Это нормальная, адекватная перспектива, и это как раз то, чем я стараюсь заниматься. Я начал делать это здесь, в России, пять лет назад, уже вышло первое поколение научных кадров. Теперь эти кадры полностью задействованы в работе, мы создаем рабочие группы под их руководством, в рамках которых новые наши студенты и аспиранты встречаются раз в неделю, что-то друг другу рассказывают, каждый старается быть в курсе того, что делают другие, быть в курсе всех научных тем, которыми мы совместно занимаемся.

Для меня математика — это язык науки. Любой науки. Сам по себе язык без содержания — бессмысленная вещь. И содержание без языка тоже бессодержательно. Математика не может существовать в отрыве от других наук, а другие науки не могут существовать без математики. В этом смысле все понятно, но тут, опять же, есть некоторая разница в подходах на Западе и в России. На Западе есть такой закон двух лет: каждые два года меняется набор «волшебных слов». Это может быть Big Data, это может быть климат, энергетика, нейронные сети, исследования головного мозга. Всегда есть какой-то набор тем, на которые выделяются деньги. И я замечаю, что все мои коллеги-математики, которые вчера занимались, например, финансами, сегодня занимаются энергетикой, а завтра уже занимаются Big Data. Казалось бы, люди имели отношение к чистой математике, и вдруг они все тут, в исследованиях этой новой модной темы. В этом смысле западная наука очень динамична. При этом коллеги-математики продолжают делать свою математику, но направляют ее в другую область и по-другому продают. В определенном смысле вот эта динамичность науки поражает. Должен сознаться, что и я, как руководитель лаборатории в немецком институте, не имею выбора, я тоже должен добывать деньги, гранты, позиции, и я аналогично стараюсь подхватывать каждое новое направление. Чтобы руководить научным коллективом, я просто обязан сам вникать во все новые научные течения и тенденции, ставить новые задачи и находить для них новые ресурсы. Мы занимаемся и финансами, и энергетикой, и Big Data, и биологией, и нейронными сетями...

Мой путь в математику был не самым прямым. Я учился в обычной школе. В моей семье не было людей, занимающихся наукой. Где-то с 5-го класса я через олимпиады попал в кружок МГУ, сначала в большой, потом в малый. Потом меня пригласили поступать в матшколу. Я довольно легко прошел собеседование и попал в 57-ю школу. Это был тот самый момент, когда я действительно нашел свою стезю, нашел себя. Это было то занятие, которое было моим, так сказать, внутренним содержанием. Я очень активно этим занимался. После школы, к сожалению, по известным причинам попасть в МГУ не получилось, и я поступил на прикладную математику в МИИТ. Я занимался там, очень много занимался дома, читал разные математические книги — просто сам по себе. Это был конец 70-х — начало 80-х годов. Когда окончил институт, по распределению попал в Вычислительный центр железнодорожного института, и там было совсем не до науки. Исключительно благодаря цепочке случайностей, которые вместе, согласно моей науке, могут произойти только с вероятностью 0, я оказался в аспирантуре мехмата. Что-то сменилось в нашей системе, причем это было еще при Черненко. Почему-то вдруг МГУ открылся для приема, не глядя на пятый пункт, и меня через знакомых пригласили подать документы в аспирантуру. Это было непросто, но все-таки удалось попасть в аспирантуру мехмата, и с этого момента я уже смог сфокусироваться собственно на науке.
Когда я знакомлюсь со своими коллегами и вдруг выясняется, что человек — москвич, я первым делом спрашиваю, а в какой школе он учился, а не какой он закончил университет или о чем писал диссертацию. Для моего поколения это был самый весомый признак. По школе уже многое можно было понять о человеке.
Забавно отметить: когда я налаживал контакт с Высшей школой экономики, меня свели с Сергеем Ландо. А он был моим школьным учителем в 57-й школе, он тогда был на мехмате, и он у нас вел матанализ. То, что есть такие школы, это вообще уникальная вещь, очень важная. 57-я школа, 2-я школа, 91-я, колмогоровский интернат — это кузница, через которую проходило и проходит очень много детей, многие из которых потом приходят в науку. Очень важно, чтобы это продолжалось.

Так получилось, что когда я попал на мехмат в 1984 году, это было действительно ведущее место в мире по той науке, которой я занимался, — теория вероятности и математическая статистика. В то время там работало целое созвездие выдающихся математиков. Только по моему научному направлению это были Вентцель, Фрейдлин, Синай, Молчанов, Крылов и многие другие. Моим научным руководителем был Михаил Малютов, он мне посоветовал, чем заниматься, на какие семинары необходимо ходить, именно так я погрузился в ту среду, в тот академический котел, в котором варятся мозги и из которого выходят математические достижения. Затем, уже после аспирантуры, я начал работать с Альбертом Николаевичем Ширяевым, а еще чуть позже Рафаил Залманович Хасьминский пригласил меня в Институт проблем передачи информации. По влиянию, по своему подходу к науке, к миропониманию вклад этих двух людей для меня самый весомый.
Как-то так получилось, что в классическом смысле мои первые научные результаты были в основном индивидуальные, но мне посчастливилось познакомиться с большим числом выдающихся ученых, и это оказало на меня колоссальное влияние. И сейчас, когда я рассказываю молодым студентам, аспирантам, что я разговаривал с такими людьми, как Ширяев, Крылов, Ибрагимов, Липцер, Скороход, Молчанов, Хасьминский, Пинскер, Добрушин, они смотрят на меня круглыми глазами. Это очень важный момент для науки, вот такая эстафета поколений, когда более солидные, маститые ученые непосредственно общаются со студентами и цепочка поколений не прерывается. Именно поэтому преподавание — очень важный аспект научной деятельности, часть целой эстафеты поколений.
Я вырос в простой семье. У меня есть брат и сестра, но никто по научной линии не пошел. Но надо заметить, что в те годы был очень высокий пиетет к занятию наукой. Это то, что сейчас уже отчасти потеряно в нашем обществе, но в мои детские и молодые годы ученый имел некий ореол возвышенности, важности, ценности сам по себе, независимо от того, связан ли он с какими-то материальными благами. Обществом признавалась эта деятельность как достойная уважения. А сейчас тот ореол почти полностью утрачен, принято считать, что наукой денег не заработаешь. В этом смысле вектор общественных приоритетов поменялся, и это тоже некая потеря для общества. Ученые — очень важные люди, и ценность их нельзя недооценивать. Общество должно это признавать.

Популяризация науки нужна абсолютно обязательно. Это очень важная вещь. Я говорю по своему личному опыту: я попал в науку не случайно, а через олимпиаду. И очень хорошо, что это продолжается до сих пор. И забавно, что олимпиады, например, есть и в Германии, и во Франции, в других странах, и в Америке. У нас в Германии есть при университете математический кружок. Через него тоже проходят школьники. И это самые лучшие студенты на моем факультете.
Я считаю, что поиск хороших ребят нужно начинать с уровня школы, причем со сравнительно ранних классов. Должны быть мероприятия, которые доступны для учеников, и тогда они увидят, как важна математика во всех смыслах, для всех областей, для техники, нашего общества. Ведь люди часто не отдают себе отчет в том, что все, чем они пользуются, основано на современных математических исследованиях. Все что угодно, взять хотя бы любой смартфон. За работой этих устройств стоит очень много науки, причем науки новой, самой современной. И то, над чем мы сейчас работаем, будет следующим поколением смартфонов, которые будут уже не смартфонами, а чем-то совсем другим. Это будет, например, устройство, которое управляется даже не голосом или взглядом, а мыслью, то есть будет такой прямой интерфейс мозг-компьютер.
Нужно доносить до нынешнего поколения школьников, популяризировать постоянно, как интересно, как важно, как ценно и как содержательно заниматься наукой, в том числе абстрактной, такой как математика, и как много это может дать обществу. Это касается и медицины, и экономики, и социальных сфер развития общества, развития новых источников энергии и многого другого. Например, еще немного — и появится новое поколение аккумуляторов, позволяющее машине держать заряд сравнимо с бензиновым двигателем. И как только это произойдет, бензиновые двигатели умрут в одночасье. Для примера можно вспомнить, что 20 лет назад телевизоры были такими большими ящиками, а с появлением жидких кристаллов и плоских экранов они исчезли практически мгновенно, за какие-то два года.

Должен признаться, что в последние годы занялся наукой очень интенсивно, нагрузка настолько большая, что на другие области практически не остается сил и времени, в том числе на художественную литературу. Раньше я читал очень много.
В юности на меня огромное впечатление произвел Толкиен, его трилогия «Властелин колец». Это, казалось бы, фэнтези, но по определенным причинам для меня эта книга имеет свое особое значение. Образ Хоббита символичен для меня в том смысле, что героями не рождаются, ими становятся. Иногда вопреки собственному желанию.

Интервью опубликовано 22 ноября 2016 года на интернет-портале POSTNAUKA.RU