— Я знаю, что сейчас вы учите русский.
— Не совсем. Около 27 лет назад я познакомился с женщиной, которая впоследствии стала моей женой. Тогда я учился в аспирантуре Heriot-Watt University в Эдинбурге, а она приехала туда из Москвы по студенческому обмену.
Когда я узнал, что она из Москвы, я подумал, что это отличная возможность познакомиться с русским человеком и, возможно, когда-нибудь побывать в Москве. Это было в 1999 году. В 2000-м она пригласила меня приехать.
Конечно, я был рад её увидеть, но мне было интересно и просто посмотреть на Россию. Мы, западные люди, особенно французы, часто воспринимаем Россию через фильмы и стереотипы в СМИ, поэтому у нас складывается довольно определённый образ страны. Мне хотелось увидеть настоящую Россию своими глазами. Это была отличная возможность.
Перед поездкой я подумал, что хорошо бы хотя бы немного выучить русский.
Я приехал в конце зимы и увидел все классические картинки: снег, Красную площадь и всё остальное. Но мне было интересно посмотреть, как люди живут в таком большом городе и насколько многие из них интересуются Францией и французским языком, даже несмотря на то, что я толком не мог с ними разговаривать.
В первый раз в жизни я попробовал пельмени, а ещё мне посчастливилось побывать на балете в Большом театре.
Ну а дальше наши отношения, конечно, становились всё крепче, и в итоге мы создали общую жизнь.
Что касается русского, я был уверен, что когда у нас родятся мальчики-близнецы, они сами собой будут свободно говорить по-русски. Мы решили воспитывать их строго на двух языках: с мамой — по-русски, с папой — по-французски.
Они действительно очень быстро и естественно выучили русский, а я просто не успевал за ними. Так что моя теория о том, что я буду постепенно учить русский вместе с детьми, оказалась совершенно неверной.

— Оба ваших сына учились в Сколтехе. Как так получилось?
— Когда я только начал здесь работать, я не хотел, чтобы семья сразу переезжала из Франции в Москву. Дети уже знали Россию, потому что мы приезжали к родственникам на каникулы, но несколько недель в стране — это совсем не то же самое, что переехать туда насовсем.
Поэтому я решил сначала год пожить в Москве один. К концу года понял, что у меня здесь хорошие перспективы. Мне нравились и атмосфера, и коллеги, и я сказал жене и детям, что им пора переезжать ко мне.
Для сыновей этот переход оказался непростым. Мы хотели, чтобы они закончили французскую школу и получили образование по французской системе. Это было ещё до COVID, поэтому им пришлось учиться дистанционно, а это было нелегко.
Потом им нужно было сдавать ЕГЭ, чтобы поступать в российский университет. Это был довольно необычный опыт, потому что требования и ожидания сильно отличаются от французской системы образования.
Они справились достаточно хорошо, и в итоге мы нашли в МПГУ бакалаврскую программу по физике, полностью на английском языке. Всё получилось очень удачно.
Когда они заканчивали бакалавриат, пришлось решать, возвращаться во Францию или оставаться в России. Они хотели остаться.
Сколтех был одним из нескольких вариантов — можно было, например, поступать в ВШЭ, — но они решили попробовать поступить сюда. Я сказал им только одно: чтобы избежать любого конфликта интересов, я не буду помогать им готовиться. У них должны быть ровно такие же возможности, как у любого другого абитуриента. Если поступят — это будет их собственная заслуга. Если не поступят — это тоже будет их ответственность. В итоге они поступили. В июне этого года они закончили обучение, а в сентябре начинают аспирантуру.

— Получается, ваши сыновья успели познакомиться и с французской, и с российской системами образования. Чем, на ваш взгляд, российские студенты отличаются от французских?
— Я бы не сказал, что дело именно в студентах. Главное различие — в самих образовательных системах и в том, как оценивают студентов, особенно на уровне бакалавриата.
Например, в России, если студент провалил экзамен, у него часто есть возможность выполнить дополнительную работу или пересдать какую-то часть. Насколько я понимаю, здесь есть разные способы исправить плохой результат.
Когда я был студентом, всё было гораздо проще: не сдал — значит, не сдал. Никаких переговоров.
Эта разница влияет и на то, как я сам преподаю. У меня репутация довольно строгого и требовательного преподавателя.

— Правда? А я слышал, что студенты вас очень любят.
— Возможно. Я требовательный, но не несправедливый, и они это ценят.
Я требую дисциплины не ради того, чтобы показать, кто здесь главный. Я настаиваю на ней потому, что считаю её лучшим способом действительно учить студентов.
Представьте: вы сидите на лекции, а я пытаюсь вас чему-то научить, но вы смотрите в телефон или разговариваете с соседом. Формально вы в аудитории, но на самом деле не учитесь.
На моих лекциях такого не бывает. Когда мы работаем, в аудитории тихо. Я говорю, а студенты говорят, когда я задаю им вопрос. Никаких телефонов. Никаких компьютеров.

— Правда? То есть вы заставляете студентов всё записывать от руки?
— Да. С точки зрения когнитивных процессов рукописная запись — один из самых эффективных способов учиться во время обычной лекции.
Если ваша цель — просто получить хорошую оценку и не слишком напрягаться, мой курс, скорее всего, не для вас. Я отношусь к студентам как к взрослым людям, а не как к детям.
Я не ставлю высокие оценки тем, кто не достиг требуемого уровня. И дело не только в моей собственной репутации — речь идёт о репутации Сколтеха.
Если мы будем выпускать студентов с отличными оценками, хотя они не знают материал курса на необходимом уровне, работодатели рано или поздно это заметят. И это ударит по репутации каждого следующего выпускника Сколтеха, который выйдет на рынок труда.

— Стоило вам заговорить о студентах, которые разговаривают на занятиях, как голос сразу стал другим...
— (Смеётся.) Да, это правда.
Вне аудитории студенты видят меня в коридоре или в спортзале, и я очень легко общаюсь, открыт для любых разговоров — серьёзных или совершенно несерьёзных.
Но когда начинается работа, нужно работать.
Сколтех доверил мне определённую миссию, и я стараюсь выполнять её настолько хорошо, насколько могу. Эта миссия — готовить следующее поколение лидеров в выбранных ими профессиональных областях и давать им навыки, которые действительно нужны работодателям.

— Я ещё слышал, что вы иногда устраиваете студентам испытание с подтягиваниями. Зачем?
— Конечно, ради веселья! Но есть и другая причина.
Для большинства людей даже одно подтягивание с правильной техникой — уже серьёзное испытание. Поэтому это хороший способ показать студентам: всё действительно ценное, но труднодостижимое — будь то хорошая оценка по термодинамике или что-то ещё — требует мотивации, вовлечённости, дисциплины и труда.
Кроме того, если я хочу подавать пример, я должен сам показать, что умею правильно подтягиваться — так же хорошо, как знаю материал своих курсов.
А ещё преодоление сложного испытания даёт ощущение личного достижения. Это помогает развивать и здоровую уверенность в себе, и способность реально оценивать собственные силы. А это очень важно в жизни.

— На Петербургском международном экономическом форуме вы говорили об образовании STEM+ и о важности коммерциализации — то есть не просто заниматься исследованиями, а превращать идеи в реальные продукты. Нужно ли, на ваш взгляд, каждому студенту STEM думать о коммерциализации?
— Конечно, нет.
В первую очередь студенты STEM должны получить фундаментальные знания и создать прочную академическую базу.
Но они должны понимать и другое: в основе любого технологического продукта лежат наука и инженерия. В какой-то момент у студента может появиться идея нового продукта или решения, и тогда, особенно на уровне магистратуры, полезно хотя бы познакомиться с предпринимательством.
Одна из вещей, которые мне особенно нравятся в Сколтехе, — Центр предпринимательства и инноваций. Он позволяет студентам понять, как инновации работают в реальном мире.
Мне кажется, это отличный способ подготовить выпускников к взрослой жизни, потому что обстоятельства, амбиции и возможности со временем меняются.
Университет даёт вам фундаментальные знания, но в конечном счёте, где бы вы ни жили — в России или в другой стране, — вы так или иначе будете вносить вклад в экономику своей страны. Предпринимательство — один из таких способов.
Стоит отметить, что в последние годы Сколтех запустил два новых образовательных трека: стартап как магистерскую диссертацию и индустриальный трек для аспирантов.
Я считаю, что это интересные и потенциально очень перспективные направления. Они могут сделать выпускника более востребованным на рынке труда.
Главное, чтобы человек понимал: у него есть интеллектуальная свобода. Получив хорошую базу знаний, он должен быть готов отправиться в своего рода приключение и исследовать новые идеи.
Конечно, это не значит жить в мире фантазий. Реальная жизнь сложна. И снова: успех требует усилий, настойчивости и полной вовлечённости.
Приведу пример. Двое моих студентов, Илья Камышев и Сахар Могимиан Хуш, основали стартап Monisensa. Оба учились здесь, в Сколтехе, на магистерской программе по энергетическим системам.
Сахар специализировалась на электротехнике, а Илья больше занимался применением методов анализа данных в электротехнике.
Во время учёбы Илья обнаружил пробелы и ограничения в существующих коммерческих продуктах для мониторинга энергопотребления в домохозяйствах.
Вместо того чтобы просто смириться с этим, он спросил себя: «Почему бы не попробовать сделать что-то лучше?»
Чтобы это сделать, ему понадобились более глубокие знания, поэтому он продолжил обучение в аспирантуре. У него была очень чёткая цель: разработать максимально качественный продукт для рынка. Он был исключительно сильным студентом и действительно много работал, чтобы воплотить свою идею в жизнь.
В процессе он познакомился с Сахар. Они очень хорошо сработались. Изначально у неё были другие исследовательские интересы, но постепенно она поняла, насколько важен проект Ильи и какой вклад может внести в него её собственная экспертиза. В итоге часть своих исследований она тоже перевела в эту область. При этом результаты Сахар — полностью её собственные. Она провела большой объём самостоятельной работы, а их сотрудничество одновременно помогло усилить тот инновационный продукт, который они создавали.
Сегодня у них есть стартап Monisensa. Они уже привлекли посевное финансирование и сейчас работают с инвесторами.
На мой взгляд, в другой среде им было бы гораздо сложнее добиться такого результата. Сколтех создал именно ту экосистему, которая им была нужна.
Это не значит, что всё было легко. Совсем наоборот. Сколтех — это часть реальной жизни. Университет может сделать только определённую часть работы. Он даёт среду, возможности и поддержку. А дальше всё зависит от самих студентов. На мой взгляд, Сколтех выполнил свою часть сделки: «Вот вам среда. А теперь работайте».
Я действительно считаю, что Илья и Сахар не смогли бы продвинуться так далеко во многих других местах. И нет, дело не только в том, что я их научный руководитель. (Смеётся.)
Здесь они получали хорошие стипендии. У них был доступ к коллегам из Центра предпринимательства и инноваций. Они могли пользоваться всей экосистемой Сколково, которая помогала им искать финансирование и выходить на инвесторов.
Конечно, финансирование само по себе ниоткуда не возникает. Нужно подготовить сильную заявку и убедить инвесторов, что вы действительно заслуживаете поддержки. Это чрезвычайно сложно. Возможно, с первого раза ничего не получится. Тогда вы анализируете полученный опыт, улучшаете предложение и пробуете снова. В этом одно из преимуществ такой среды: неудача — это не что-то постыдное. Она временная и может оказаться очень полезной, если вы готовы учиться на собственных ошибках. И это приводит меня ещё к одному наблюдению, связанному с преподаванием.
Я заметил, что многие российские студенты, когда я прошу их выйти к доске и решить задачу, боятся ошибиться. Они хотят сразу дать идеальный ответ, особенно перед однокурсниками.
Но мои задачи устроены не так, чтобы ответ сразу был очевиден. Они требуют настоящего размышления.
Можно начать с одного подхода, понять, что он не работает, вернуться назад, попробовать другой, снова ошибиться — и только потом найти решение.
Именно через этот процесс я и хочу, чтобы они прошли. Я хочу, чтобы студенты учились делать предположения, проверять их, понимать, почему они не работают, и постепенно приходить к лучшему решению. Это сложно, если вас всё время учили, что ваша задача — как можно быстрее дать правильный ответ. Для меня правильный ответ — не самое интересное. Я и так знаю решение. Мне хочется увидеть ход мысли. Если кто-то смеётся над однокурсником, следующим к доске выходит он сам.
Студенты должны поддерживать друг друга. Они должны дать человеку возможность разобраться в собственной идее, а если он застрянет, то — когда я попрошу — могут предложить свои идеи.
Именно так и должно работать обучение. Учёба — это совместный процесс.

— Как вы думаете, если человек ничего не создаёт, можно ли вообще говорить, что он по-настоящему учится?
— Как люди, мы не должны просто воспроизводить то, что выучили, на экзамене. Настоящее знание — это то, что остаётся с вами. Есть одна фраза — не помню, кто её сказал: “культура — это то, что остаётся после того, как вы всё забыли”. Мне нравится эта мысль, потому что культура действительно формирует наше восприятие мира, восприимчивость, образ мышления, творческие способности и, в конечном счёте, личность.
Слишком часто я вижу студентов, которые на самом деле не учатся, а просто запоминают информацию к экзамену. На следующий день после экзамена кажется, будто они никогда раньше не видели этого материала. Они воспроизводят его, сдают тест — и тут же забывают. Я никогда не был таким студентом.
Когда я тратил время на математику или физику, я хотел, чтобы эти знания остались со мной. Если я решал провести вечер за учёбой вместо того, чтобы проводить время с друзьями — или с девушками в университете, — это должно было чего-то стоить. Я учился не ради экзамена. Я учился, потому что действительно хотел получить эти знания.
Даже сегодня, больше тридцати лет спустя, я всё ещё помню математические методы, физические принципы и теоремы, которые выучил тогда. Именно поэтому творчество так важно. Когда люди перестают что-то создавать, мне кажется, они перестают в полной мере быть людьми.
И ещё одна мысль напоследок. На мой взгляд, генеративный ИИ — это на самом деле не про создание. Это про статистику и вероятность. Он комбинирует уже существующие шаблоны так, что результат кажется осмысленным — и часто действительно оказывается таким. Но это не то же самое, что творчество. У человека по-прежнему есть нечто уникальное: способность создавать.